Архивы

Рубрики

Домой » Общение » Интервью » Владимир Незнамов: О деятельности ОНК и пересмотре дела Максима Бурбина (Часть 1)

Владимир Незнамов: О деятельности ОНК и пересмотре дела Максима Бурбина (Часть 1)

Накануне 10-летия со дня создания Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) в Саратовской области мы встретились с ее председателем Владимиром Васильевичем Незнамовым, чтобы поговорить о резонансном деле Максима Бурбина. Недавно уголовное дело Бурбина, получившего 14,5 лет строгого режима за распространение наркотиков, было отправлено на пересмотр. В российской судебной и следственной практике такие случаи — редкость. О подробностях дела Максима, о работе исправительных учреждений, о том, как перевоспитать преступников — в первой части интервью с Владимиром Незнамовым.

Шанс на свободу для Максима Бурбина

— Владимир Васильевич, ваша работа во главе Общественной наблюдательной комиссии помогла добиться того, что громкое дело Максима Бурбина будет пересмотрено. Какого результата вы ожидаете?

— Наша цель была — привлечь внимание правоохранительных органов к, на наш взгляд, свершившейся несправедливости в отношении Максима Бурбина. Их задача — разобраться. В этом отношении радостно, что делом будет заниматься следственный комитет. Какой будет результат — посмотрим, никто не гарантирует положительного итога, следствие покажет. Может быть, мы ошибаемся. Но нам показалось, что молодой человек осужден незаконно. Это наша точка зрения, а следствие будет исследовать материалы. Тут все достаточно сложно, потому что событие произошло достаточно давно. Факт применения физического насилия в отношении Максима, о котором он говорил, доказать практически невозможно.

Для нас неочевидными и неубедительными кажутся те доказательства, на которые ссылаются правоохранительные органы в отношении Бурбина. Потому что все обвинения построены на показаниях третьих лиц. Кто-то говорил, что он вместе с ним продавал наркотики, кто-то говорил, что он у него покупал наркотики, кто-то — что он распространял наркотики. Но один вопрос, который нас всех волнует — где наркотики? Они, наверное, должны были быть у него дома, или при нем, когда его задержали. Могли его поймать при их распространении каким-то образом. На нем должны были быть следы наркотиков. Самого главного атрибута — наркотиков, мы в этом деле не увидели. Есть показания других лиц. Возникает опасение, что так по показаниям любого человека можно привлечь к какой-либо ответственности, не важно, по какой статье.

В последнее время правоохранительная система сделала резкий уклон в сторону возбуждения дел по показаниям отдельных третьих лиц, что на наш взгляд является тревожным знаком. По показаниям стали возбуждаться дела по взяткам, по мошенничеству.

Взятка — очень острый инструмент оперативной работы. Раньше, насколько мне известно, должны были быть весомые основания для возбуждения и привлечения к ответственности. Это видео- и аудио фиксация получения взятки, либо взятие с поличным. А сейчас достаточно кому-то заявить — я дал ему взятку, и правоохранительные органы начинают не расследовать, а подводить доказательства под обвинение. Это тоже очень неприятно и тревожно.

Поэтому в отношении Максима Бурбина у нас есть сомнения. Наркотиков, из-за которых он получил 14 с половиной лет, в его деле нет. Есть показания других лиц.

Недавно в Ртищево убили парня, застрелили. Убийце дали 12 лет. Он лишил жизни молодого человека. Наркотическая статья тоже достаточно жесткая. Но 14 лет и 6 месяцев для Бурбина, нам показалось, что это чрезмерно.

Те люди, которые свидетельствовали против Бурбина и сознались в распространении наркотиков, получили 5-7 лет. А человек, который стоял до конца на том, что он этого не делал, получил 14 лет 6 месяцев.

В данном случае мы не подвергаем сомнению и не критикуем работу правоохранительных органов. Лично у меня нет желания никого наказать, посадить. Главное, чтобы восторжествовала справедливость — в худшем случае снизить срок Максиму, в лучшем, конечно, отпустить. Он получил почти максимальный срок по этой статье, максимальный — 15 лет. Возможно, если бы он признался, дали бы меньше. Но человек упорно пытался доказать, что этого не делал. А у нас, к сожалению, суд тем, кто не признается, дает максимальную меру наказания.

— Как вы узнали о Максиме?

— На прием ко мне пришла его мама. Основная задача ОНК — защита прав лиц, находящихся в местах ограничения свободы. Но в данном случае права Бурбина в зоне полномочий ОНК никак на нарушались. Мама рассказала историю, из-за которой он попал туда. Пришла с невестой Максима, которая стала впоследствии его женой. Просто рассказали эту историю. К сфере интересов ОНК здесь относилось применение насилия в момент следствия. Но на тот момент, как она говорит, об ОНК она не знала, поэтому никто к нам не обращался в 2016 году конкретно по этому вопросу.

Меня эта история заинтересовала. Во время посещения ИК-4, где находился Бурбин, в ходе плановой проверки я с ним встретился, побеседовали. У меня сложилось приятное впечатление о нем, он спокойно отвечал, не юлил, вел себя достойно. Но тема ОНК на этом заканчивалась. Среди членов ОНК есть журналисты. Я попросил подойти к этому вопросу с позиций журналистской этики. Елена Балаян (журналист ИА «Взгляд-Инфо» — ред.) заинтересовалась этим вопросом, встретилась с родственниками, с Максимом. У нее сложилось аналогичное мнение, как и у меня. Появилась публикация на сайте «Взгляд-Инфо», но на нее поступил ответ, что все нормально, и тема затихла.

А потом появились показания так называемых соучастников этой преступной деятельности, которые поочередно стали сознаваться, что они оговорили Максима, и дело получило новый толчок. Причем уже без моего участия. Заявление «подельник» Максима написал на имя тогдашнего председателя Общественной палаты Александра Соломоновича Ландо. Тот передал заявление юристу Николаю Скворцову. Николай Александрович начал заниматься этим вопросом уже параллельно с нами. Теперь остается надеяться на справедливое рассмотрение дела следственным комитетом с участием и контролем со стороны общественных институтов. Если справедливо пересмотрят, то парню повезет.

— Когда была создана ОНК, чем занимается, как финансируется деятельность?

— Президент подписал 76 федеральный закон в 2008 году о создании подобного института в Российской Федерации. В Саратове ОНК существует уже четвертый срок. Два срока по три года ОНК возглавляла Таисия Витальевна Якименко. В 2014 году избрали меня, в 2017 переизбрали до 2020 года.

Основная задача ОНК — защита прав лиц, находящихся в местах ограничения свободы, которые определены законом. Это помещения ФСИНа, специальные помещения МВД, интернаты определенной направленности, где свобода детей ограничена, а также гауптвахта погранвойск.

По закону деятельность ОНК должна финансироваться определенной частью средств тех организаций, которые направляют в комиссию своих членов. Но, как правило, в реальной жизни этого не происходит, потому что сами организации тоже работают на общественных началах, у них взносов нет, не все выигрывают гранты. Поэтому ОНК в Саратовской области никем не финансируется, а существует за счет энтузиазма. Все мы делаем за свои деньги, в свое рабочее время. У меня сотрудники группы компаний «Гранит» практически работают на интересы ОНК — запросы, переписка, большая работа. Ездим на своих машинах.

Тема финансирования неоднократно поднималась на всероссийских семинарах и встречах , но на сегодняшний день она решения не нашла. Никто не говорит о зарплате, командировочных. Элементарно хотя бы выдавали средства на бензин, средства передвижения. Я собираю в поездки всех на своей машине. А если у следующего председателя не будет личного автомобиля? Арендовать машину? Договариваться с ФСИН? А если отношения с ФСИН критичные? Вопрос финансирования ОНК в отношении обеспечения деятельности ОНК — актуален.

— Если находите нарушения в работе ФСИН, возникают ли конфликтные ситуации между ОНК и ведомством?

— У нас конструктивно выстроены отношения. Мы указываем на недостатки, они исправляют. Не знаю, как в других регионах, у нас противоборства нет. Если мы выявляем что-то, то реакция объективна, руководство ФСИНа быстро эти недостатки проверяет и, если считает нужным, исправляет. После каждой проверки пишется акт, в нем мы указываем недостатки, или не указываем, если их нет, указывается срок исправления недостатков. Руководство ФСИН серьезно к этому относится, так как они тоже заточены на работу с ОНК. Общественная наблюдательная комиссия — это не просто группа общественников, которая собралась и приехала в колонию. Закон четко прописывает формат и порядок отношений ОНК и ФСИНа. И наши инициативы не выходят за рамки закона. Мы требуем то, что предписывает законодательство — питание, здравоохранение, метраж помещений для содержания и соблюдение других правил.

Исправительные учреждения — не место для насилия

— Периодически становятся известными случаи издевательств, избиений, выбивания показаний из осужденных и подследственных, как это было и в деле Бурбина. Как преодолеть данный факт, есть ли такая возможность в наших тюрьмах?

— Только гласность. Что греха таить, во всех исправительных учреждениях есть возможность передать информацию на волю, даже незаконными способами с применением сотовой связи. Главное, зафиксировать факт побоев. К примеру, если заключенного били неделю назад, к тому времени, как мы приедем с проверкой, следов уже нет, с юридической стороны доказать это невозможно. Своевременность передачи информации через адвокатов, родственников способствует предотвращению этих преступлений со стороны сотрудников исправительных учреждений. У нас был случай вопиющий — громкое дело осужденного Сотникова, которого избили, и он скончался. Пять офицеров, работавших в колонии и совершивших это преступление, были осуждены и отбывают наказание в колониях строгого режима.

— Не возникает ли у некоторых людей с определенными наклонностями, работающих в закрытых исправительных учреждениях, ощущения безнаказанности, что никто не увидит, не узнает?

— Может быть, так было раньше. Сейчас, с развитием средств коммуникаций, сложно что-то утаить, они это понимают и садиться из-за этого никто не хочет. Но исключать неправомерное применение насилия нельзя, потому что это человеческий фактор, который может присутствовать в этой среде — желание показать свою силу, заставить. И все же сейчас средства коммуникации развиты, начальство за этим следит. Все контакты происходят при включенном видеорегистраторе. Конечно, лазейки для человека маниакального или желающего продемонстрировать свою силу, применить насилие, найдутся. Например, не включают видеорегистратор, перекладывают вину за побои на заключенного.

— Бывают ведь и заключенные сложные — насильники, маньяки. Применение силы и физическое воздействие в местах заключения приемлемо?

Нет. Случаи применения удара дубинкой прописаны в законе — когда она применяется, каким образом. Применение дубинки, если оно вынужденное, фиксируется в журнале. Закон исключает неправомерное применение насилия к заключенным. И такие события, как в Ярославской колонии и других, когда большое количество офицеров, сотрудников ФСИНа, избивавших заключенных, уезжают потом в такие же исправительные учреждения, останавливают некоторых желающих применить силу, ведь сидеть из-за этого никто не хочет.

С одной стороны это хорошо, с другой иногда влияет на общий климат в исправительном учреждении. Ведь осужденный осужденному рознь. Есть люди, совершившие экономические преступления, преступления малой тяжести, впервые совершившие преступления, попавшие в беду таким образом. Это один контингент. А есть профессиональная преступность, сидят рецидивисты, у которых вся жизнь посвящена этому. И когда эти люди чувствуют определенную слабость администрации учреждения, то все возможно. Поэтому определенная грань должна быть — не должно быть жестокости, но должна быть определенная требовательность, жесткость в исполнении законодательных моментов по нахождению заключенных в учреждениях.

— Не так давно на федеральном уровне поднимался вопрос о содержании предпринимателей, попавших за решетку по экономическим статьям, отдельно от прочих преступников. В Саратовской области есть подобное разделение в содержании осужденных?

— Содержатся «экономические» преступники вместе с теми, кто совершил преступления против личности — убийства, изнасилования, если это строгий режим. Если человек совершил экономическое преступление в большом объеме, то он помещается не на общий режим, а на строгий режим. Есть строгий режим «для первоходов», так называется первая ходка. Там могут находится и убийцы, и насильники, которые тоже впервые совершили преступление. И «экономисты», и убийцы сидят вместе.

Есть отличая по рецидивности. Если человек совершает преступление повторно, то он уже сидит в том учреждении, где сидят те, кто преступает закон более одного раза. Для совсем уж «беспредельщиков» существуют колонии особого режима и тюрьмы.

— Как вы считаете, разделение на «экономистов» и преступников против личности в пенитенциарных учреждениях было бы оправдано?

— На мой взгляд это целесообразно. Потому что экономические преступления — это не те преступления, которые связаны с насилием против личности. Но условий для создания отдельных зон для различных видов преступников у государства нет.

Рабочие поневоле

— Насколько места лишения свободы в Саратовской области выполняют свою исправительную функцию?

— Данная форма наказания связана с ограничением свободы, а дальше все зависит от человека. Никаких психологических тренингов, занятий, чтобы поставить на путь истинный, не проводится. В лучшем случае отбывающие наказание в колониях работают. Раньше исправительные колонии на 90% были обеспечены заказами — заключенные работали на швейном производстве, сварщиками, строителями, бетонировали и так далее. С переходом на капиталистический путь развития в этой области произошел резкий спад. Сейчас в основном работает швейное производство, но и оно не всегда обеспечено заказами. Поэтому основную часть времени заключенные проводят у телевизора, сидят, смотрят передачи, ничего не делают.

Основным наказанием является именно ограничение свободы. Кого-то исправляет нежелание находится там, кого-то это не останавливает, и они совершают последующие преступления.

— На свободе тоже трудно найти работу…

— У нас нет производства как такового. Мы перешли на принцип покупки всего, что нужно, в основном, у Китая. Раньше мы все делали сами, начиная от канцелярских скрепок и заканчивая самолетами. Легче купить готовое, чем наладить производство. Производство — это сложный трудоемкий процесс. Если мне скажут, что у нас открывается какое-то производственное предприятие, я буду очень рад, но чаще закрываются. А если бы у меня, например, было большое производство, какую-то линию я, может, открыл бы на зоне. Там рабочий труд дешевле, безопасней в чем-то. Но если нет производств на воле, то в колониях тем более.

— Есть ли перспектива улучшений в плане работы и на свободе, и в тюрьмах?

— Я думаю, нет. Существующая налоговая политика не достаточно прогрессивна. Производство в России всегда будет стоить дороже, чем готовые товары из Китая. При огромном количестве рабочей силы оплата труда там минимальна, себестоимость товаров получается ниже, чем у нас. Есть выражение, что китайцы за миску риса компьютер собирают. Это весьма условно, но у нас всегда будет дороже продукция. Государство должно защищать своих производителей. Что делают американцы — вводят пошлины на китайские товары. Суть торговых войн США с Китаем сводится к тому, что президент США Дональд Трамп пытается защитить своих производителей — вводит пошлины на китайские товары, чтобы аналогичные товары, которые производят в Америке, не уступали по себестоимости китайским.

Благо, у нас есть газ, нефть, лес. Но это же неправильно, надо ведь что-то производить. А страна практически не производит ничего, кроме вооружения.

Раньше при каждой колонии были ПТУ, заключенные получали профессии. Сейчас в отдельных местах заключения тоже это есть, люди учатся, но не так массово, как раньше, когда заключенные получали специальности электрика, сварщика и в этой же колонии работали по специальности. Это же здорово. А сейчас, даже если человек получает специальность, то надо ждать, пока он выйдет на волю, но и здесь он вряд ли сможет устроиться на работу. А если не смог найти работу — снова украл и в тюрьму. Два раза сходил на зону — уже это не пугает. Поэтому для некоторых — это дом родной становится: спокойно, трехразовое питание. Конечно, нормальным людям этого не хочется. Обычному человеку достаточно и трех месяцев посидеть, чтобы понять, что туда не надо попадать. Свобода все же гораздо лучше, чем несвобода. Общение с родственниками, детьми, семья — это доступно только на свободе. В заключении общение с родными только по графику. Бывают, конечно, и длительные свидания в специальных гостиницах внутри колоний. Гуманность в колониях и тюрьмах есть, они не закрыты от всего мира, но ограничения во всем очень сильные.

 

Специально для Делового Саратова. Интервью брала Мария Климова.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

   


Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: