Архивы

Рубрики

Домой » Общение » Интервью » Роман Романов: «Люди, которые говорят что-то против, лишь делают нашу позицию сильнее»

Роман Романов: «Люди, которые говорят что-то против, лишь делают нашу позицию сильнее»

Фильм Юрия Дудя «Колыма – родина нашего страха» о сталинских репрессиях продолжает будоражить умы представителей саратовской политики. Сначала раскритиковать Дудя и реабилитировать ГУЛАГ попытался коммунист Николай Бондаренко. Позже сталинскую эстафету подхватил Дмитрий Чернышевский (фракция «Единая Россия»), доведя аргументы в защиту «вождя народов» до логического и нравственного абсурда.

Безусловное осуждение сталинских преступлений могло бы стать точкой нового общественного договора в России, но почему до сих пор не стало? Об этом корреспондент ИА «Взгляд-инфо» спросил одного из экспертов фильма Дудя, директора Государственного Музея истории ГУЛАГа, руководителя Фонда памяти жертв политических репрессий, члена СПЧ Романа Романова.

— Почему люди в России по-прежнему оправдывают репрессии? Ведь часть общества задается вопросом, пусть и спорным: почему в Германии оправдывать нацизм недопустимо, а у нас сталинизм — допустимо?

— В Германии совсем другая история. Германия была агрессором, напала на другие страны, была побеждена. И Нюрнбергский процесс проводился над проигравшей страной.

Для нас история с репрессиями гораздо сложнее. У нас не было юридической оценки репрессий. Мы 70 лет находились в этой системе, и система скрывала эти преступления, и принудительный труд интерпретировался как воспитание, перековка. И по большому счету сегодня мы по-прежнему находимся в той пропагандистской системе. Мы из нее окончательно не вышли.

Сегодня многие по-прежнему ничего не знают о репрессиях, зато имеют положительный опыт проживания в Советском Союзе, многие люди получили и квартиры, и образование, и медицинское обеспечение, и, конечно, для них Советский Союз это благо. А то, что происходит сегодня – люди сталкиваются с несправедливостью, с ситуациями, из которых они не могут найти выход, и они обращаются к этому советскому позитивному образу, и Сталин — часть той же мифологии. И когда люди говорят: «Вот был бы Сталин», они имеют в виду не репрессии, а порядок.

Оправдание репрессий — это давняя история. Некоторые люди занимаются этим профессионально и идеологически, кто-то играет в это и получает политические выгоды.

В Германии был водораздел, а в России его не было, поэтому у нас другой путь. Мы являемся и судьями, и обвиняемыми, и защитниками самих себя, потому что мы это делали сами с собой.

И все эти высказывания депутатов, которые могут быть поддержаны народом или, наоборот, вызывать праведный гнев, это в каком-то смысле естественная стадия пути к осмыслению и называнию преступления – преступлением.

 

Романов Роман Владимирович

Директор Государственного музея истории ГУЛАГа

• Родился 18 октября 1982 года в Москве.

• Окончил Университет Российской академии образования по специальности «Клиническая психология». Прошел обучение по программе «Музееведение» на кафедре музейного дела Академии переподготовки работников искусства, культуры и туризма.

• С 2000 года работал в Оптическом театре. С 2005 года — заместитель директора Оптического театра.

• В 2005—2008 годах работал руководителем отдела, а затем генеральным директором компании «Современные музейные технологии».

• 11 сентября 2008 года вступил в должность заместителя директора Музея истории ГУЛАГа, 1 февраля 2012 года был принят на должность директора музея, которую занимает по настоящее время.

• Является членом Межведомственной рабочей группы по координации деятельности, реализующей концепцию государственной политики по увековечению памяти жертв политических репрессий, а также членом Общественной палаты города Москвы.

• 3 декабря 2018 года вошел в состав Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека.

• Награды: медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени (21 августа 2018 года) — за большой вклад в развитие отечественной культуры, искусства, средств массовой информации и многолетнюю плодотворную деятельность.

• Женат, отец троих детей.

 

— И что нам, простым людям, нужно для этого делать?

— В стране должна быть выстроена музейно-мемориальная инфраструктура – структура памяти. Да, есть Государственный музей ГУЛАГа в Москве, есть небольшие экспозиции в регионах, но в то же время в местах, где захоронены десятки тысяч наших сограждан, могут быть свалки, игровые площадки, спортивные тренажеры, гаражи – что угодно. Я говорю не приукрашивая.

И то обсуждение, которое есть сейчас в Саратове, это поверхностная информационная часть. А если оглянуться на землю – остатки лагерей исчезают, и это – исчезающие доказательства и подтверждение массового истребления людей. Места массового захоронения не выявлены или могут быть в удручающем состоянии.

В любом краеведческом музее, если вы туда придете, вряд ли обнаружите экспозицию, посвященную репрессиям, зато можете встретить выставку, посвященную выдающемуся деятелю конкретного региона. И там будет рассказываться, как много он сделал для региона, города, страны, и если его жизнь обрывается в 1937 году, то нигде не будет написано, что с ним произошло.

— А если вернуться к политике. Ведь не случайно отдельные представители политического класса берут на себя роль активных сталинских защитников. Они знают – им за это ничего не будет, даже социального осуждения. Может, стоит обществу поставить этому заслон? Чтобы было понятно, что человек совершил нечто неприличное, недопустимое и общество это не принимает и отвергает…

— А так ли это? Не принимает ли общество? Мне кажется, что это такой болевой вопрос, ключевой и показательный.

Подобные высказывания — это же вопрос их совести, чести, понимания и вообще IQ. Или душевных качеств. Потому что оправдание репрессий – это еще и вопрос, подчеркну, душевных качеств.

Но это еще и вопрос демократии, ведь есть люди, которые за вашего Чернышевского голосовали, которые его поддерживали. Если бы у нас был правовой механизм: репрессии и все, кто принимал в них участие, были осуждены, и это было прописано в законе – тогда можно было, как вариант, потребовать сдать мандат.

— А моральная оценка? Разве она потеряла силу?

— А моральную оценку может высказать любой гражданин. Я в силу своей деятельности вижу подобные высказывания не только среди депутатов, но и среди самых разных людей – разного уровня и кабинетов. Люди, которые раньше осуждали репрессии и делали все для того, чтобы их обличить, сейчас для них это становится нормой. Может быть, это конъюнктура, может, люди пытаются сориентироваться, а как сейчас выгодно говорить.

Честно вам скажу — и Чернышевский, и Бондаренко, и другие подобные им депутаты меня возмущают меньше, чем свалка на местах массовых расстрелов и захоронений. И люди могут ходить вокруг этой свалки и говорить, что репрессии это недопустимо, а там под этой свалкой захоронены наши предки. И вот из этого отношения прорастают, в том числе, и вот эти депутаты.

— 70 лет несвободы – это немало. Может, у нас стокгольмский синдром?

— Нет, просто путь осмысления – он тяжелый, болезненный и очень долгий. И памятник жертвам политических репрессий, о котором говорили еще при Хрущеве, но так и не установили, его не установили и в девяностые, при Горбачеве. Он появился только два года назад.

— Но если лояльно относиться к подобным высказываниям, где гарантии, что мы все осмыслим правильно, и что у нас опять не возникнет культа личности?

— Гарантий никаких нет, только наша ответственность и наши поступки. Оправдание допустимо, пока нет правовой оценки.

— А где эту правовую оценку приобрести?

— До нее надо дорастать. Нужно больше активных людей, которые захотят этот камень перевернуть и отодвинуть. Ведь многие действительно про репрессии ничего не знают, огромное количество молодых людей. И как бы многие не хотели, это не удастся в один момент сделать. В девяностые это не произошло, нам в школе про это никто ничего не говорил. Учителя тогда пытались выжить и понять, как им жить дальше, так что информация о репрессиях прошла мимо моего поколения. Это было гражданской ответственностью отдельных учителей. И сегодня все то же самое. Есть учителя, которые говорят точно так же, как ваш депутат. И это индикаторы того, где мы находимся. И перепрыгнуть эту стадию невозможно.

У нас есть закон об увековечивании памяти жертв политрепрессий, есть закон об их реабилитации, там написаны красивые и правильные слова, но что с ними дальше делать – это вопрос нашей совести и нашего пылкого сердца.

И мне кажется, что на самом деле преодоление происходит. Может быть, вот эти выкрики несколько сбивают фокус, но в целом у меня есть предчувствие, что мы на верном пути. Молодые люди, мне кажется, ваших депутатов совсем не слушают.

— У Николая Бондаренко много лайков.

— В интернете вообще много всего. Для меня это не показатель. Для меня показатель скорее фильм Юрия Дудя и реакция общества на него.

Надо просто делать свое дело. У нашего Музея есть много программ, с которыми мы выезжаем в регионы. Можем приехать и в ваш регион, если будет приглашение от какой-либо институции.

Наш приезд — это не только выставка, но и кинопоказы, и презентация книг, мастер-классы по работе в архивах и многое другое. И если мы приедем, обязательно пригласим господина Бондаренко и господина Чернышевского.

Этот диалог и это общественное обсуждение очень полезны – они нас продвигают вперед. И люди, которые говорят что-то против, лишь делают нашу позицию сильнее.

Интервью брала Елена Балаян

Источник: Взгляд-Инфо

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

   


Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: